всПоминальный день
Apr. 20th, 2010 08:36 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
loboffЯ никогда не помню ни о днях рождения, ни о каких других «нужных» датах… Бестолочь потому что. Слава богу, что жена на страже, и всегда все даты отслеживает, и обязательно напоминает – позвонить, написать, поехать…
Особенно не даются мне всяческие религиозные праздники, типа Пасхи и прочего. Поэтому каждый год заранее, ещё за две недели жена строжайшим образом предупреждает о «гробках», – дабы её беспамятный супруг не умудрился договориться на этот день о рыбалке, не пригласил гостей на шашлыки, не отправился ненароком в командировку, не вздумал выбраться на работу или к любовнице, и даже чтобы ненароком не нажрался накануне со своими собутыльниками…
Потом в течение двух недель идёт усиленное усвоение пройденного материала – методом постоянных напоминаний, ибо случаи имели место. Только благодаря эдакой бдительности на «гробки» мы каждый год исправно выбираемся к родителям…
Не любитель всяческих традиций и ритуалов, но этот день – правильный. Даже не потому, что за могилками нужен уход – родители и так следят в общем-то, и когда мы приезжаем, нам остаётся лишь что-то совсем символическое… Даже не поэтому. В этот день действительно собирается вся семья, плюс дядья и тётки с племянниками. Наверное, этим и ценно. Ни один из братьев в этот день не ссорится с сестрой и друг с другом, мама не бурчит на отца, и даже дядька умудряется держать себя в руках и ограничиваться тремя рюмками… Умудрялся. Умер в прошлом году, так что и его надо было бы проведать…
Но нет. Первый год за всё время жизни в Донецке не выбрались. Сначала перенесли на это воскресенье, чтобы было кого припахать из друзей с автомобилем – не везти же малого в маршрутке! А к этому воскресенью что-то рассопливились, разбезденежились, потом мама позвонила, предупредила, чтобы я не брал с собой спиртного, потому как оба брата в завязке, – а что я, сам буду пить, что ли? Да и вообще – не вовремя сделанное становится не актуальным. Так что теперь уже летом, как малому годик будет…
Да уж. А ведь и действительно – выпить-то точно не с кем было бы. Старший брат только отошёл от гипертонического криза, младший пытается жизнь наладить в своей собственной семье, отец в жизни не пил, мать с сердцем, тоже нельзя… Стареем, однако...
С дядькой – вот с кем можно было всегда и в любом количестве. Он это дело полюблял. Однажды в один из «гробков», когда дядя всё ж таки подувлёкся, оставили его на моего батю, как на непьющего – типа, проследить, чтобы дядька никуда не забурился. Дядька появился часа через два, бухнулся баиньки. А бати – нема. Начали паниковать. Дядьку потрясли – бесполезно, только мычит. Пошли на кладбище. И вот картина! – мой вообще не пьющий отец спит в обнимку с могилочкой…
Кое-как домой довели. Оказалось – дядька в отсутствие собутыльников начал отца стыдить – мол, как же так, за упокой отца с матерью, да любимого свёкра, да не менее любимого ещё кого-то и не выпьешь! Раза три-четыре «пристыдил», ну, отец и «устыдился» – много ли непьющему надо… До сих пор ржём, вспоминая отцовский «алкоголизм» и дядькину изобретательность…
Хороший был мужик, рукастый, деловой, вся семья на его энергии держалась – там, с кем о чём договориться, что пробить, что достать, компанейский опять же, хоть и не без перебора… Царствие ему небесное, и земля пухом…
Но вот у чьей могилки всегда дольше всего стою – у Ирины Дмитриевны, бабушки по отцу. Грешно, конечно, различия делать между умершими, но вторая бабушка в России похоронена, да и помню я её смутно – рано умерла… А вот с бабой Ирой всё детство прошло. К ней «ссылали» на поправку южным солнцем из хмурого Питера кузенов, Лёньку и Ирку. Вместе шкодили – незабываемо. Вареники с вишней бабушкины до сих пор помню. И чебуреки, которые как бы неправильные, не эллинские с хрустом, а мягкие, греко-татарские – до сих пор именно такие самые любимые…
В седьмой класс меня из Тюменской области отправили здесь пожить – матери из-за школьных интриг пришлось переезжать в другой посёлок, до пенсии дорабатывать, а там с жильём было не очень, только младшего могла взять. Что такое «северная» школа – это отдельный рассказ. Это постоянная битва за выживание – Дикий Запад отдыхает! Драться приходилось практически каждый день. Ну, а об уровне обучения с таким контингентом, какой наличествовал – и вообще речи не шло. То есть приехал я «с Севера» не только этаким волчонком, готовым вцепиться в горло первому встречному за малейшее посягательство на свою самость, но и запущенным в плане учёбы – мама, не горюй!
В первый же день в новой школе я по своей дикарской северной привычке приготовился к горячей встрече новичка, а не дождавшись таковой, решил сам «поставить» себя – выбрал самого здорового в классе пацана, Серёгу Мартынова, зацепил его, и подрались мы – хорошо так, от души…
Уже очень скоро я понял, что никто меня здесь унижать не собирается, что здесь не джунгли и не тайга, и все дети нормальные, а не зверёныши, живущие «по понятиям», но… Сам-то я расслабился, а вот соученики за весь год после той драки так и не перестали относиться ко мне настороженно – как к дикарю. И уже только ещё раз вернувшись в девятом классе (в восьмом опять «попал» на Север, так уж сложилось), смог наладить адекватные отношения, завязать если не дружеские, то хотя бы приятельские отношения с ребятами, влюбился опять же… А тогда мне было конечно же очень одиноко и неуютно. Плюс – дала знать себя плохая «северная» школьная подготовка…
Читал-то я много, и то, что мне было интересно и понятно, нагнать было несложно. Но вот с геометрией, которую я категорически запустил, не ладилось никак – я её просто тупо не понимал. И вот тут-то снова в моей жизни появилась бабушка – не просто как бабушка, которая живёт через дорогу, и к которой время от времени забегаешь с поручением от родителей, а как по-настоящему близкий человек.
Бабушка у меня как раз математик, и к ней я и пошёл заниматься упорно не дававшейся мне геометрией. Наверное, она была очень хорошим учителем, потому что уже через месяц я именно что понял эту великую науку – осознал какой-то базовый принцип, а вот какой – чёрт его знает, сегодня мне и понять-то тяжело, какие могли быть в этой, уже любимой с тех пор науке сложности – если в ней всё так логично и красиво… То есть уже через месяц занятия можно было прекращать – остальное я и сам бы нагнал без труда. Но – я ходил к ней весь год, и потом ещё летом, на каникулах, до самого отъезда назад, в Тюменскую область…
Она, к тому времени человек уже одинокий, была мне всегда рада. А я – мне отчаянно не хватало общения. В школе я был сам по себе, сестра возилась с маленьким, ей не до меня было, а её муж, дядя Саша, был мужик суровый, и как-то у нас с ним не заладилось тогда – только уже много позже, когда я из пацана начал потихоньку превращаться в мужчину.
Да и в нашей семье никогда особенной близости не было – мать вечно засиживалась допоздна за проверкой тетрадей, отец… Отец у меня очень хороший, но он всегда был сам по себе – так уж оно сложилось, в силу многих причин. Школьные товарищи по северной школе – это тоже друзья по проказам, товарищи по хоккейной команде, но – говорить-то на самом деле мне с ними было не о чем, и весь тот груз глотаемых пачками книг висел в мозгах мёртвым грузом – без применения, без обсуждения…
Постепенно занятия геометрией стали чисто проформой. Ритуалом, я бы сказал. Мы разбирали пару примеров, а потом просто болтали обо всём на свете… Я ходил с бабушкой в библиотеку, помогал ей по мелочам, она уже ходила с палочкой, так что от походов по магазинам я старался её избавить, не взирая на её протесты. Хотя протестовала она не зря – это я только сейчас понимаю, что для неё «выход в свет» был ежедневной борьбой со старостью. Это ведь тоже был целый ритуал! Чтобы бабушка вышла на улицу непричёсанной, не выглаженной и не вычищенной до блеска – такого и представить себе было невозможно! Она выглядела всегда на все сто, хотя и была уже абсолютно седой, но могла дать фору не только своим платочно-обабленным ровесницам – многих из тех, кому было всего-то немногим за 50, в свои 70 с лишним могла заткнуть за пояс – одна осанка, безупречно-ровная, невзирая на палочку, чего стоила!
Бабушка ничего не рассказывала про деда. То, что он отсидел почти по полной свою «десятку» по печально-известной 53-ей статье, освободившись лишь по амнистии в связи со смертью вождя счастливого народа, я узнал уже много позже. И то, что после ареста капли спиртного в рот не брал до самой смерти – донос был именно на то, что он сболтнул в пьяном виде, – тоже. Да в общем-то и о своей жизни бабушка почти не говорила. Впрочем я, молодой эгоист, и не спрашивал. Мы говорили о книгах, о фильмах, о жизни, о людях, о совести, о боге, о чём угодно… Именно бабушке я обязан тем, чем я есть – тем, что у меня сложилось и оформилось, как-то систематизировалось в мозгах – из разнобоя тонн прочитанных книг…
Когда я снова вернулся в Украину, мы уже так часто не виделись – у меня появились друзья, первая любовь, музыка – своя жизнь, в которой бабушке уже не было места. Нет, стыдиться нечего, в общем-то, это вполне естественно, но… Но вот пожалеть – пожалеть есть о чём…
А до рождения Ильи, самого ожидаемого из правнуков, бабушка не дожила всего-то месяц – день в день, в ночь с 3-го на 4-ое февраля её не стало. Ушла тихо, умерев во сне – заслуженная лёгкая смерть за нелёгкую жизнь. И, как оказалось, отписала нам с Натальей квартиру, предварительно приватизировав её – никто и не знал, что она била ноги, ходила по инстанциям, ездила к нотариусу, и подготовилась к смерти так, как считала нужным к ней подготовиться, не выпячивая этого и не прося никого о помощи – даже тех, для кого это было…
Может, и грешно делать различия между умершими предками, но вот у скромной могилки Ирины Дмитриевны, в девичестве Алексеевой, я всегда стою дольше всего… Земля тебе пухом, родная…
Особенно не даются мне всяческие религиозные праздники, типа Пасхи и прочего. Поэтому каждый год заранее, ещё за две недели жена строжайшим образом предупреждает о «гробках», – дабы её беспамятный супруг не умудрился договориться на этот день о рыбалке, не пригласил гостей на шашлыки, не отправился ненароком в командировку, не вздумал выбраться на работу или к любовнице, и даже чтобы ненароком не нажрался накануне со своими собутыльниками…
Потом в течение двух недель идёт усиленное усвоение пройденного материала – методом постоянных напоминаний, ибо случаи имели место. Только благодаря эдакой бдительности на «гробки» мы каждый год исправно выбираемся к родителям…
Не любитель всяческих традиций и ритуалов, но этот день – правильный. Даже не потому, что за могилками нужен уход – родители и так следят в общем-то, и когда мы приезжаем, нам остаётся лишь что-то совсем символическое… Даже не поэтому. В этот день действительно собирается вся семья, плюс дядья и тётки с племянниками. Наверное, этим и ценно. Ни один из братьев в этот день не ссорится с сестрой и друг с другом, мама не бурчит на отца, и даже дядька умудряется держать себя в руках и ограничиваться тремя рюмками… Умудрялся. Умер в прошлом году, так что и его надо было бы проведать…
Но нет. Первый год за всё время жизни в Донецке не выбрались. Сначала перенесли на это воскресенье, чтобы было кого припахать из друзей с автомобилем – не везти же малого в маршрутке! А к этому воскресенью что-то рассопливились, разбезденежились, потом мама позвонила, предупредила, чтобы я не брал с собой спиртного, потому как оба брата в завязке, – а что я, сам буду пить, что ли? Да и вообще – не вовремя сделанное становится не актуальным. Так что теперь уже летом, как малому годик будет…
Да уж. А ведь и действительно – выпить-то точно не с кем было бы. Старший брат только отошёл от гипертонического криза, младший пытается жизнь наладить в своей собственной семье, отец в жизни не пил, мать с сердцем, тоже нельзя… Стареем, однако...
С дядькой – вот с кем можно было всегда и в любом количестве. Он это дело полюблял. Однажды в один из «гробков», когда дядя всё ж таки подувлёкся, оставили его на моего батю, как на непьющего – типа, проследить, чтобы дядька никуда не забурился. Дядька появился часа через два, бухнулся баиньки. А бати – нема. Начали паниковать. Дядьку потрясли – бесполезно, только мычит. Пошли на кладбище. И вот картина! – мой вообще не пьющий отец спит в обнимку с могилочкой…
Кое-как домой довели. Оказалось – дядька в отсутствие собутыльников начал отца стыдить – мол, как же так, за упокой отца с матерью, да любимого свёкра, да не менее любимого ещё кого-то и не выпьешь! Раза три-четыре «пристыдил», ну, отец и «устыдился» – много ли непьющему надо… До сих пор ржём, вспоминая отцовский «алкоголизм» и дядькину изобретательность…
Хороший был мужик, рукастый, деловой, вся семья на его энергии держалась – там, с кем о чём договориться, что пробить, что достать, компанейский опять же, хоть и не без перебора… Царствие ему небесное, и земля пухом…
Но вот у чьей могилки всегда дольше всего стою – у Ирины Дмитриевны, бабушки по отцу. Грешно, конечно, различия делать между умершими, но вторая бабушка в России похоронена, да и помню я её смутно – рано умерла… А вот с бабой Ирой всё детство прошло. К ней «ссылали» на поправку южным солнцем из хмурого Питера кузенов, Лёньку и Ирку. Вместе шкодили – незабываемо. Вареники с вишней бабушкины до сих пор помню. И чебуреки, которые как бы неправильные, не эллинские с хрустом, а мягкие, греко-татарские – до сих пор именно такие самые любимые…
В седьмой класс меня из Тюменской области отправили здесь пожить – матери из-за школьных интриг пришлось переезжать в другой посёлок, до пенсии дорабатывать, а там с жильём было не очень, только младшего могла взять. Что такое «северная» школа – это отдельный рассказ. Это постоянная битва за выживание – Дикий Запад отдыхает! Драться приходилось практически каждый день. Ну, а об уровне обучения с таким контингентом, какой наличествовал – и вообще речи не шло. То есть приехал я «с Севера» не только этаким волчонком, готовым вцепиться в горло первому встречному за малейшее посягательство на свою самость, но и запущенным в плане учёбы – мама, не горюй!
В первый же день в новой школе я по своей дикарской северной привычке приготовился к горячей встрече новичка, а не дождавшись таковой, решил сам «поставить» себя – выбрал самого здорового в классе пацана, Серёгу Мартынова, зацепил его, и подрались мы – хорошо так, от души…
Уже очень скоро я понял, что никто меня здесь унижать не собирается, что здесь не джунгли и не тайга, и все дети нормальные, а не зверёныши, живущие «по понятиям», но… Сам-то я расслабился, а вот соученики за весь год после той драки так и не перестали относиться ко мне настороженно – как к дикарю. И уже только ещё раз вернувшись в девятом классе (в восьмом опять «попал» на Север, так уж сложилось), смог наладить адекватные отношения, завязать если не дружеские, то хотя бы приятельские отношения с ребятами, влюбился опять же… А тогда мне было конечно же очень одиноко и неуютно. Плюс – дала знать себя плохая «северная» школьная подготовка…
Читал-то я много, и то, что мне было интересно и понятно, нагнать было несложно. Но вот с геометрией, которую я категорически запустил, не ладилось никак – я её просто тупо не понимал. И вот тут-то снова в моей жизни появилась бабушка – не просто как бабушка, которая живёт через дорогу, и к которой время от времени забегаешь с поручением от родителей, а как по-настоящему близкий человек.
Бабушка у меня как раз математик, и к ней я и пошёл заниматься упорно не дававшейся мне геометрией. Наверное, она была очень хорошим учителем, потому что уже через месяц я именно что понял эту великую науку – осознал какой-то базовый принцип, а вот какой – чёрт его знает, сегодня мне и понять-то тяжело, какие могли быть в этой, уже любимой с тех пор науке сложности – если в ней всё так логично и красиво… То есть уже через месяц занятия можно было прекращать – остальное я и сам бы нагнал без труда. Но – я ходил к ней весь год, и потом ещё летом, на каникулах, до самого отъезда назад, в Тюменскую область…
Она, к тому времени человек уже одинокий, была мне всегда рада. А я – мне отчаянно не хватало общения. В школе я был сам по себе, сестра возилась с маленьким, ей не до меня было, а её муж, дядя Саша, был мужик суровый, и как-то у нас с ним не заладилось тогда – только уже много позже, когда я из пацана начал потихоньку превращаться в мужчину.
Да и в нашей семье никогда особенной близости не было – мать вечно засиживалась допоздна за проверкой тетрадей, отец… Отец у меня очень хороший, но он всегда был сам по себе – так уж оно сложилось, в силу многих причин. Школьные товарищи по северной школе – это тоже друзья по проказам, товарищи по хоккейной команде, но – говорить-то на самом деле мне с ними было не о чем, и весь тот груз глотаемых пачками книг висел в мозгах мёртвым грузом – без применения, без обсуждения…
Постепенно занятия геометрией стали чисто проформой. Ритуалом, я бы сказал. Мы разбирали пару примеров, а потом просто болтали обо всём на свете… Я ходил с бабушкой в библиотеку, помогал ей по мелочам, она уже ходила с палочкой, так что от походов по магазинам я старался её избавить, не взирая на её протесты. Хотя протестовала она не зря – это я только сейчас понимаю, что для неё «выход в свет» был ежедневной борьбой со старостью. Это ведь тоже был целый ритуал! Чтобы бабушка вышла на улицу непричёсанной, не выглаженной и не вычищенной до блеска – такого и представить себе было невозможно! Она выглядела всегда на все сто, хотя и была уже абсолютно седой, но могла дать фору не только своим платочно-обабленным ровесницам – многих из тех, кому было всего-то немногим за 50, в свои 70 с лишним могла заткнуть за пояс – одна осанка, безупречно-ровная, невзирая на палочку, чего стоила!
Бабушка ничего не рассказывала про деда. То, что он отсидел почти по полной свою «десятку» по печально-известной 53-ей статье, освободившись лишь по амнистии в связи со смертью вождя счастливого народа, я узнал уже много позже. И то, что после ареста капли спиртного в рот не брал до самой смерти – донос был именно на то, что он сболтнул в пьяном виде, – тоже. Да в общем-то и о своей жизни бабушка почти не говорила. Впрочем я, молодой эгоист, и не спрашивал. Мы говорили о книгах, о фильмах, о жизни, о людях, о совести, о боге, о чём угодно… Именно бабушке я обязан тем, чем я есть – тем, что у меня сложилось и оформилось, как-то систематизировалось в мозгах – из разнобоя тонн прочитанных книг…
Когда я снова вернулся в Украину, мы уже так часто не виделись – у меня появились друзья, первая любовь, музыка – своя жизнь, в которой бабушке уже не было места. Нет, стыдиться нечего, в общем-то, это вполне естественно, но… Но вот пожалеть – пожалеть есть о чём…
А до рождения Ильи, самого ожидаемого из правнуков, бабушка не дожила всего-то месяц – день в день, в ночь с 3-го на 4-ое февраля её не стало. Ушла тихо, умерев во сне – заслуженная лёгкая смерть за нелёгкую жизнь. И, как оказалось, отписала нам с Натальей квартиру, предварительно приватизировав её – никто и не знал, что она била ноги, ходила по инстанциям, ездила к нотариусу, и подготовилась к смерти так, как считала нужным к ней подготовиться, не выпячивая этого и не прося никого о помощи – даже тех, для кого это было…
Может, и грешно делать различия между умершими предками, но вот у скромной могилки Ирины Дмитриевны, в девичестве Алексеевой, я всегда стою дольше всего… Земля тебе пухом, родная…
